Вещички из подполья
Работа ученика Андрея Могучего – сто минут поэзии в прозе. Коллективные действия, не поддающиеся однозначной интерпретации. Превращение такого незрелищного направления, как московский концептуализм, в эффектное действо.
Акции художественной группы «Коллективные действия», среди основателей которой Андрей Монастырский, задокументированы в многотомном архиве «Поездки за город». Лучший путь к Каменноостровскому театру – через Елагин остров – тоже своего рода такая поездка. Цивилизация – в двух шагах: жилищные комплексы на берегу Большой Невки, летний дворец, детки на конях пони и обязательные вагончики с фастфудом – это ж не необитаемый остров, а ЦПКиО.
Но те же два шага вправо или влево – и ты потерялся на заледеневших лесных тропинках;
на считанные минуты – Елагин невелик – но можешь ощутить себя где-то далеко, не здесь и даже не сейчас. Как, возможно, чувствовали себя участники выездных акций Монастырского и Ко, отправлявшиеся в леса и поля для сложных «пространственно-временных» переживаний простых явлений и чувств.
В Каменноостровский театр сейчас попадаешь с бокового входа, через строительные леса (ремонт, закончится не раньше, чем в 2027-м). До начала спектакля открыт только цокольный этаж с буфетом и гардеробом. Поднявшись к началу, оказываешься не в парадном зале, а на сцене, отгороженной от зала пожарным занавесом и превращённой в студию с зрительскими креслами по периметру. В этом свой момент удивления пространством: после шествия гуськом по узкой лестнице и тесному променуару – большая пустота; просторный деревянный настил; запах дерева. Четыре исполнителя – студенты выпускного курса ВШСИ Ярослава Бехтерева, Ольга Зельдина, Екатерина Левина и Егор Шеховцев – то синхронно, то хаотично перемещаются по дощатому полю;
у всех зелёные ушки,
в остальном – самый обычный, бытовой look. Тишину нарушает только звук шагов; из реквизита – табуреты, что-то вроде ватников на вешалках-крючках, пюпитр, бобинный магнитофон; дальше – пустота. Только с потолка нависает перевёрнутый тканевый купол с чёрным прямоугольником посредине – почти «Ноль объект» Тимура Новикова и Ивана Сотников, ленинградских художников иного арт-направления.
Я настроился на предельно минималистскую рефлексию аскетичных и аутичных опытов «Коллективных действий». Вот в руках одного из перформеров появился жгут, рассекающий воздух и издающий при вращении низкочастотный гул, другой перформер запустил метроном – предел сценических эффектов, подумал я. К чему располагали и первые строчки, произнесённые в микрофон третьим перформером: «Что это? Ничего нет. Ничего не осталось. Здесь пусто. В самом деле пусто». Я ошибся.
Было пусто – станет густо.
Основной мотив, взятый из текстов цикла Монастырского «Поэтический мир» – потерянность, неопределённость, «всё пропало, не за что держаться, ничего не происходит» – разыгрывается с использованием десятков предметов, заполняющих-захламляющих сцену с течением времени (которого нет, но которое, тем не менее, идёт и летит, неумолимо). Девушка-перформер достаёт из подполья белый чайник – он как льюискэрроловский белый кролик открывает дверки в страну странных чудес, набитую старыми вещами – дисковые телефоны, будильники, коньки; сцена обрастает реквизитом, которому быстро теряешь счёт. Вещи с блошиного рынка; из покинутой жильцами коммуналки; из смутного прошлого, обернувшегося туманным и тревожным настоящим.
Удары молотками, опрокинутые стулья – попытка сломить «пугающее беззвучие». Поток вещей, почти ритуальное открывание и закрывание не ведущих никуда дверей – тщетная (или нет?) попытка хоть за что-то ухватиться. Слова, слова, слова – про брешь, безлюдье, одиночество и ничто, гнетущее и завораживающее разом – попытка заклинания томительного безвременья. В звуковой ряд вторгаются музыка Анастасии Литвиновой – беспощадный гул и нежные фортепианные пассажи – и абсурдистские «жёлтые» новости. Пунктиром через весь спектакль проходит телефонный разговор с невидимым собеседником: «Алло, ты здесь? Что ж в понедельник-то не была? Ты как после вчерашнего?»
Спустя примерно полчаса абстрактное ложное движение исполнителей обращается в бег и перенимает черты конкретного исторического безвременья – советских 70-х (когда и возник московский концептуализм).
Перформеры перетаскивают ворохи папок – такими полнились всевозможные ПКТБ, АХО и ЖКО – с гротескными фамилиями Свинохряков и Косорылов.
Мимолётное посвящение соц-арту, ненавязчиво комический элемент, оттеняющий ледяные стенания «Поэтического мира»: «Сердце разрывается от тоски. Ничего не дождёшься. Нет, ничего».
Бехтерев предпринимает вполне радикальный режиссёрский ход – разгоняет свою антилекцию о ничто во впечатляющий театральный аттракцион. Выход из пустоты оказывается не менее эффектным, чем вход в неё. На экваторе спектакля пятым исполнителем – после слов «Всё уходит само собой, бесшумно, невидимо» – становится сама сцена, начинающая менять свои уровни. Прежде подобные трюки часто и охотно показывала Новая сцена Александринки; оказалось, коллега из Каменноостровского театра тоже способна на такие манёвры.
Когда деревянная земля буквально уходит у тебя из-под ног, а остающиеся на ней перформеры опутывают игровую площадку бечёвкой, чувствуешь разом и клаустрофобию, и присутствие бездны;
неуютное, но и бодрящее переживание.
Так же я бы описал и весь спектакль, в финале мигрирующий в сторону величественного и аморфного символизма. «Ноль объект» в куполе выпускает белый полог, скрывающий весь раскардаш на подмостках; исполнители надевают на грудь ангельские крылышки и, видимо, всё же покидают изматывающий вещный мир, растворяясь в дымных облаках.
Это очень красиво. Это очень пессимистично.
Но красиво всё же в первую очередь.
© Фотографии Стаса Левшина предоставлены пресс-службой театра
